7 февраля, 2012
Проспект Международной Конференции
5 - 7 октября 2012г.
Одним из самых интересных достижений современности в сфере философских идей является система, предложенная г-ном Гурджиевым, с которой познакомились многие американцы благодаря работе г-на А.Р. Орейджа. В данной статье г-н Зигроссер не пытается дать объяснения философии Гурджиева, а дает яркую картину посещения Института Гурджиева в Фонтенбло и собственные наброски впечатлений.
Редакция журнала The New Republic
Когда я впервые приехал в Фонтенбло в Институт Гурджиева серым и дождливым июньским субботним утром, меня пригласили в сад, чтобы познакомиться с г-ном Гурджиевым, который гулял там с давним приятелем из России. Когда они подходили ко мне, г-н Гурджиев шел медленным уверенным шагом, сложив руки за спиной. Я увидел человека среднего роста, но крепкого телосложения, смуглолицего и с проницательными черными глазами. Он был одет в почти изношенную одежду, выцветший черный плащ и шляпу с опущенными полями; все это он носил с безразличием к общепринятым эталонам моды. Так он производил обманчивое впечатление человека неприметной внешности. В отличие от этого, я помню, насколько эффектно он выглядел в восточной одежде на старом рисунке г-на де Зальцмана, который я увидел позже. Но я помню и другое, все еще более живое впечатление от г-на Гурджиева, сидящего, положив ногу на ногу в турецкой бане и завернутого в огромное белое полотенце, оттеняющего смуглость его кожи.
Когда мы поравнялись, он начал разговор, сказав: «Я чувствую запах американца». Я был подготовлен к такого рода приветствию по рассказам предыдущих гостей и не был настолько поражен, насколько, видимо, должен был быть. Он продолжил объяснение на его забавном английском: «Вы не принимать ванну вчера, я чувствую запах американца». Немного поговорив, он спросил, умею ли я пить. Я ответил, что надеюсь, что умею, и он пригласил меня сеть рядом с ним за обедом – место, которое, как я узнал позже, было предназначено для тех, кто умел пить. Он рассмеялся и добавил, что ему нравятся три типа людей: те, кто умеет пить, кто умеет рассказывать истории… а про третий тип людей он расскажет мне как-нибудь в другой раз. Через несколько минут он оставил нас и пошел к себе в комнату.
Пока мы дожидались обеда, я исследовал окрестности с г-ном де Гартманом, блестящим музыкантом, который был связан с г-ном Гурджиевым много лет. Шато и парк вокруг дома несли в себе чудесное и тихое очарование французской сельской местности. Они оставались практически нетронутыми с XVII в., когда мадам де Майтенон (фаворитка Людовика XIV) в числе других, предположительно, проживала здесь до тех пор, пока дом не был перестроен на королевские средства. Дом состоял из главного строения с дополнительным крылом с другой стороны и отдельной пристройки, состоящей из кухни, хлева и бывших комнат для слуг. Главное здание, названное «Ритц» обитателями института, выходило на отлогий луг с выложенными гравием тропинками и фонтаном. Говорят, что он был спроектирован Ле Нотром.
Г-н де Гартман и я вернулись к обеду, который был подан в шесть или семь для давних членов института в главной столовой. Обед был одним из тех, как я потом понял, которые устраивались в праздничные дни или по особому случаю, начинался с тарелок с закусками, картофелем и другими салатами, копченой рыбой, зеленым луком и другой зеленью, которую ели руками, такую как мята, укроп, петрушка, тархун и экзотические травы, для которых нет эквивалента в английском. В институте эта зелень всегда присутствовала на столе. После супа подавались пирожки с мясом и ревеневый компот. В другой раз каша или американский йогурт madzoon подавались на десерт. Изредка целая баранья голова готовилась как деликатес и подавалась самим г-ном Гурджиевым гостям с ироническими высказываниями по поводу глупости цивилизации, позволяющей купить ему такой лакомый кусочек за пару франков.
Несколько видов алкогольных напитков, либо вино Vieux Marc или арманьяк постоянно передавались по кругу. Существовал ритуал распития этого бренди: его подавали семь раз, каждый раз с тостом, за который каждый должен был осушить свой бокал. Тосты редко отходили от принятого порядка: 1) За здоровье всех идиотов; 2) За ординарного идиота; 3) За кандидатов в идиоты; 4) За суперидиота; 5) За архиидиота; 6) За безнадежного идиота; 7) За конвульсивного идиота.
Однажды я спросил, почему он все время пьет за идиотов, почему он не прославляет в своих тостах благожелательную силу, например, такую, как Вельзевул? Он ответил, что иногда это делал, но никогда не мог осмелиться – и здесь в его тоне читалось глубокое почтение – пить за самого Вельзевула. «За кончик его хвоста – да, или за его копыта или рога – возможно, но никогда за это великое существо целиком». И он показал мне кресло, в котором всегда сидел Вельзевул, когда приходил к нему, рассказывая, что вон там есть комната для того, чтобы ему было удобно развернуть свой хвост, и так далее.
Когда мы поднялись из-за стола, г-н Гурджиев спросил меня, наелся ли я «как американец или как осел»? Когда я ответил: «Как осел», он произнес: «Лучше наесться как осел, чем как американец. У американцев слабые желудки. Европеец разрушает себя с головы, а американец – с желудка». Затем мы поднялись в его комнату на кофе и ликер.
Вечером меня пригласили поехать с г-ном Гурджиевым в Париж. Он, г-н де Гартман, г-н де Зальцман и я сели в машину и поехали с г-ном Гурджиевым за рулем. Он сделал специальный крюк, чтобы показать мне красоты леса Фонтенбло, и говорил о множестве чудесных видов во Франции, которые турист никогда не сможет увидеть из поезда.
Приехав в Париж, мы остановились у кафе Cafe de la Paix, чтобы выпить кофе и бренди, пока г-н Гурджиев работал над рукописью своей книги «Рассказы Вельзевула своему внуку», над которой он работал в течение последних четырех лет. Он писал или правил свои тексты большей частью в переполненном кафе, его офисе, как он его называл. Определенно Cafe de la Paix с бесконечным потоком прохожих по бульвару было постоянно переполненным. Г-н Гурджиев однажды отметил, что предпочитает работать таким образом, потому что зрелище идиотов перед его глазами дает ему более отстраненный взгляд на род человеческий и таким образом дает ему ощущение, что он является гостем с другой планеты, подобно Вельзевулу.
Мы сидели в Cafe de la Paix какое-то время, пока г-н Гурджиев не предложил, чтобы мы поехали к нему на квартиру. Сначала он намеревался заехать в один ресторан, куда он иногда заходит, чтобы поесть раков, которых живыми привозят из России и которые ему очень нравились. Но он решил, что сегодня вечером не заслужил этой поездки: он недостаточно поработал в течение дня и не чувствовал, что может позволить себе это. Итак, около десяти вечера мы поехали туда, где он жил, в обычную меблированную квартиру в семнадцатом городском районе (arrondissement). Когда г-н Гурджиев вытянулся поудобнее на своем диване, мы стали ужинать, просто и по-восточному. Там были куски холодного мяса и копченая рыба, ломти хлеба, пучки зелени и зеленого лука, все это мы ели руками без тарелок и запивали бренди и кофе.
Мне никогда не забыть картину, когда г-н Гурджиев сидел, откинувшись на постели, как умеют это делать только восточные люди, с расстегнутой рубашкой, откуда виднелась его волосатая грудь, и его тело содрогалось от смеха из-за какой-нибудь истории, рассказанной г-ном де Зальцманом. Тогда это поразило меня тем откровенным вкусом к жизни (среди многих других вещей), который имел этот человек – вкус к жизни в ее сути, неиспорченный манерностью, идущей от культуры. За столом его быстрые движения и сияющая улыбка несли в себе обильную приправу для простой еды. У него была восточная слабость к рассказыванию историй; чем пикантнее истории, тем лучше. Даже его английская речь отличалась восточной простотой, которая привносила обманчивое впечатление наивности. Затем, подобно лесным философам Индии, он придавал небольшое значение книгам и внешним вспомогательным средствам обучения. Интересно отметить, что, даже редактируя свою книгу, он часто заставлял кого-нибудь читать ему вслух, уловить смысл ему удавалось лучше на слух, чем зрительно. Для нас на Западе глаза стали практически единственным средством усвоения идей.
Вспоминая мои встречи с Гурджиевым, я чувствовал, что важно проводить различия между Гурджиевым-человеком с определенной историей жизни и Гурджиевым- выразителем определенной философии жизни. Если делать слишком большой акцент на Гурджиеве-человеке, реагируя с приятностью или как-то иначе на его богатую непредсказуемую личность, но не предпринимать никаких попыток угадывать его идеи, практически вся ценность контакта с ним будет упущена. Прежде всего Гурджиев – это человек с детством и зрелостью за плечами, наполненный ассоциациями и впечатлениями, которые согласно его собственной детерминистской философии формируют его настоящее поведение; у него тоже есть свои предубеждения и ошибки. Но он также излагает определенные идеи, полученные бог знает откуда, определенное мерило ценностей, определенное отношение к жизни и определенной метод восприятия всего этого, который я среди прочего нашел чрезвычайно интересным и, насколько я был способен, опробовал в полной мере. Эти абстрактные концепции, представленные в терминах, которые подсказывал ему его прошлый опыт, являются более или менее недоступными для понимания для человека с моим прошлым. Рядом с ним я всегда должен был делать усилия, чтобы воспринять его язык – как его речь, так и действия – извлечь из него чистые идеи и перевести их на понятный язык моего собственного опыта. Если бы я просто реагировал на его личность, я бы упустил уникальную возможность, и он бы высмеял меня и выставил как одного из «идиотов». В таких делах он довольно беспощаден. Он использует людей, когда они ему нужны, но всегда на условиях, позволяющих им извлечь из этого пользу для себя, если приложить усилия. Это единственная возможность, которую он дает людям; если они не решаются постичь их, то он высмеет и использует их в любом случае. Но если он убедится в серьезности их усилий, он может быть неутомимым, терпимым и более изобретательным в предоставлении возможностей.
Из того, что я увидел, личное поведение г-на Гурджиева может быть лучше понято, если думать о нем как о художнике в жизни. Как художник он работает не только через слова, музыку и танец, а и напрямую с человеческими представлениями. Его усилия в то время были сосредоточены на писательской деятельности и музыке, и он бывал чрезмерно веселым, или удрученным, или усталым, в большинстве случаев в зависимости от того, как прошли его дневные задачи, хорошо или плохо. Что касается еды и жилья, а также чувства ответственности за благополучие тех, кто от него зависел, он был схож с древним патриархом; и ему многое приходилось терпеть от зависящих от него людей. Он не был в прямом смысле ни учителем, ни пророком. У него не было ореола святости, который так часто порождает лицемерие у учителей и заблуждение у их учеников. Осознавая, что невозможно передать опыт, он не обучал своей философии. Он верит в то, что для человека, который сам себя создает, нет королевского пути к пониманию; то, что приобретено им самостоятельно и только через усилия, другие могут также достичь посредством усилий. Если они не совершают усилий, тем хуже для них. Он намерен только стимулировать это усилие в других, чтобы побуждать их к дальнейшим самостоятельным усилиям.
Это естественно, что он придает большую важность целенаправленности: количеству и направленности человеческих усилий. Я помню, что однажды слышал его высказывание, которое звучало подобно этому: «Различие между обычным и осознанным человеком заключается в постоянстве их целей. Некоторые люди удерживают цель в течение недели, месяца или года. Они относительно недолговечны, подобно насекомым. Есть те, чья главная цель оживляет их в течение всей жизни: они достигли человеческого уровня. И есть редкие случаи тех, чьи цели настолько интенсивные и всеохватывающие, что позволяют им выйти из диапазона рамки человеческого существования. Они бессмертны».
Г-н Гурджиев часто обращается к роли ангела-разрушителя, и это, как я думаю, важная часть его работы. Его разрушительная сила направлена главным образом на разрушение старых ассоциаций – как вербальных, так и невербальных, – тирании наших неосознанных впечатлений. Он играет роль раздражителя или источника трения, чтобы разбудить сознание в тех, кто находится рядом с ним. Поступая таким образом, он играет много ролей, которые в глазах большинства из нас кажутся не только капризными, но даже глупыми.
Помимо нескольких уик-эндов в Шато я провел несколько дней в течение недели, работая в институте. Атмосфера этого места в будни существенно отличалась от субботней и воскресной. Заканчивался отдых праздничных дней, и работа определяла распорядок дня. Большинство из давних членов института, такие как де Зальцман и де Гартман, были заняты особыми задачами и невидимы для тех, кто был занят физическим трудом, к которым присоединился и я. Работа, кроме работы по дому, на кухне и в саду, заключалась главным образом в укладке дорог, чистке леса и разбиванию камней для щебня. Работа была очень тяжелой, а рабочие часы долгими, но все, что ни делалось, было чисто добровольным. Это послужило осознаванием того, что я не должен включаться в ход работы, пока не захочу, и это очень ценно для меня. Когда болят мускулы и тело спрашивает: «Зачем ты это делаешь?», я мог бы ответить с нарочитой колкостью: «Я делаю это для осознанности». Физическая работа длилась с восьми до двенадцати, с часу дня до четырех и с половины пятого до семи. Обед подавался либо на открытом воздухе, либо в неряшливой комнате в бывших помещениях для слуг. Меню было приблизительно следующим: на завтрак кофе и тосты без масла; на обед большая тарелка овощного супа с мясом и множеством зелени и иногда запеченные овощи или макароны с большими ломтями хлеба; во время чаепития хлеб и чай; на ужин практически то же, что и на обед. Но приготовление пищи не было в институте в разряде изящного искусства. Пище отводилось соразмерное место в общей системе вещей, она состояла из простых блюд в количестве, достаточном для поддержания существования. Искусно приготовленные обеды предназначались для особых случаев.
Одним из самых интересных впечатлений в институте была баня в каждый субботний вечер. Баня была встроена в склон холма, чтобы сохранять тепло. Начиная с полудня брат г-на Гурджиева Дмитрий Иванович был занят поддержанием огня, чтобы обеспечить достаточное количество горячей воды и пара. Баня состояла из трех комнат: прохладной комнаты с кушетками и скамейками для отдыха; большой круглой комнаты, умеренно жаркой, со скамейками и душами, чтобы намыливаться и мыться; и наконец, маленькой комнаты с чрезвычайно высокой температурой. В прохладной комнате были фрески де Зальцмана, некоторые из них потускневшие от пара. Субботний вечер всегда был особым случаем в институте. Женщины принимали баню в пять часов. Когда они заканчивали, накрывался легкий ужин, все переходили в учебный корпус на кофе между восемью и девятью часами. Все рассаживались вокруг, пока читалась вслух глава из книги г-на Гурджиева, или – как произошло в первый раз, когда я там присутствовал – г-н де Гартман играл на органе. Затем по сигналу г-на Гурджиева мужчины и мальчики шли в баню. Баня была обычной русской парной, сопровождающейся большим количеством шуток и рассказов; но иногда самые ценные замечания г-на Гурджиева проявлялись в ходе этой очевидно будничной беседы. По обыкновению, он просил, чтобы новичок рассказал две-три истории в качестве платы за его баню.
Учебный корпус на лужайке представлял собой широкий неправильной формы восьмиугольник или даже пятиугольник с тремя закругленными углами, чтобы создать дополнительные стены с немного закругленной крышей. Потолок был завешан тентом, покрашенным в яркие цвета, большинство из которых, увы, выцвели в этом влажном климате. Электрические лампы были покрыты абажурами в восточном стиле. Окна, расположенные на шести стенах по непрерывной линии, были разрисованы персидскими и индийскими узорами. На балконе над входом была собрана коллекция экзотических музыкальных инструментов. На тенте было нанесено, среди прочих узоров, какое-то количество пословиц и выражений, типичным из которых является следующее: «Блажен тот, у кого нет души, блажен тот, у кого она есть; но горе тому, у кого она в зародыше».
Кроме того, еще одна сторона г-на Гурджиева открывалась в музыке, музыке, чье качество было столь отличным от той, которая могла бы ассоциироваться с его внешними проявлениями, что поначалу невозможно было поверить в то, что она исходила от него. Ведь от этого исключительного человека с раблезианской внешностью исходила музыка, которая является духовной в самом полном смысле этого часто злоупотребляемого слова. Для меня эта музыка была важным ключом к определению диапазона его характера и выявлению глубин нежности и чувствительности, которые можно было редко заметить за время моего короткого пребывания с ним. Эту музыку, на мой взгляд, можно разделить на две основные группы: пьесы, абсолютно восточные по звучанию, и другие, подобные ранней церковной музыке, которую, как мне сказали, г-н Гурджиев сочинил для молитв и обращений в его книге под общим названием «Храмовая музыка». Говорили, что он планировал сочинить некоторое количество музыки, которая бы выражала тот же смысл в мире эмоций, который он выражает в своей книге для ума, создавая два взаимодополняющих элемента. Немногие пьесы исполнялись более пяти минут. Мне сказали, что эти короткие пьесы – это наброски для последующих хоровых и оркестровых сочинений. В течение моего пребывания их исполнял г-н де Гартман иногда на фортепиано, иногда на гармонике – маленьком домашнем органе. От случая к случаю г-н Гурджиев играл на очень маленьком органе, специально сконструированном, чтобы держать его на колене, а де Гартман аккомпанировал ему на пианино. На этом инструменте одной рукой нужно нажимать на клавиши, а другой раздувать меха.
Пьесы сами по себе имеют четко выраженную музыкальную форму как по развитию темы, так и по гармонической структуре. Гармонии простые, но неизменные, некоторые пьесы многоголосные [1]. Ритмы, часто изысканные и сложные, весьма способствуют общему впечатлению от восприятия музыки. Когда г-н Гурджиев сочинял пьесу, он снова и снова наигрывал ее де Гартману, подчеркивая сначала мелодию, потом ритм и гармоническую структуру, пока г-н де Гартман четко не зафиксирует ее в своей памяти и не сможет записать на бумаге в свободное время.
Самым необычным в этой музыке, однако, было ее воздействие на меня, когда я ее слушал, отличное от любой другой музыки, которую я когда-либо слышал. Я могу объяснить это, только описав влияние как обычной музыки, так и музыки Гурджиева на меня.
Обычно музыка побуждает меня к мечтаниям и красивым фантазиям; она уносит меня в нереальный мир образов и невыраженных мышечных реакций, косвенно будоражащих эмоции. Но эта музыка совершенно не уносила меня: ее воздействие концентрировалось на моей сущности, она взывала напрямую к моим эмоциям. Она пела, словно ее послание было предназначено для меня одного в целом мире – кроме того, и другие после прослушивания описывали мне в точности такие же чувства. Она пробуждала во мне произвольно чувства радости, жалости, печали, страха, борьбы и прежде всего невыразимую и страстную духовную устремленность (или беспокойство). То, что я услышал в течение тех нескольких часов, сделало почти всю остальную музыку скучной и необязательной.
Это эссе было впервые опубликовано в журнале The New Republic, Нью Йорк, выпуск LIX (757), 5 июня 1929 г., стр. 66–69.
______________________________
[1] – С этого момента я слышал множество пьес, в которых гармония была сложной, а диссонансы использовались необычайно эффектным образом.
Статья из журнала International Review (часть VIII №1, осень 2004 года)
Перевод Галины Савченко
