Проспект Международной Конференции
5 - 7 октября 2012г.
В Приорэ
Однажды утром, вскоре после моего прибытия в Приорэ, я вошел с террасы в главный зал шато. Оказавшись внутри, я замер на месте. В зале в небольшом полукруге стояла группа женщин в рабочей одежде. Лицом к ним стоял г-н Гурджиев. Очевидно, они сделали какие-то серьезные ошибки, поскольку он кричал на них. Его черные глаза сверкали, его лицо и небритая голова были красными от ярости. Он сердито жестикулировал и грозил им пальцем снова и снова. Все они казались запуганными этой жесткой бранью.
Через мгновение г-н Гурджиев прекратил все это. Полностью. Он мягко опустил обе руки. Улыбкой и мягким взмахом руки он отпустил женщин. Затем медленно и спокойно поднялся по широкой лестнице в свою комнату.
Я был потрясен тем, что увидел. Я знал, что г-н Гурджиев вообще не испытывал никакого гнева или ярости. Это было, несомненно, сознательное действие.
В Приорэ
Вероятно, это был моя вторая субботняя ночь в Приорэ. Г-н Гурджиев и все мужчины были в парилке. Г-н Гурджиев с закутанной полотенцем головой наподобие тюрбана лежал на боку на чем-то вроде низкой кушетки в углу комнаты. Он лежал лицом к нам − голый, как и все остальные.
Он говорил о Маленьком Господине. Говоря об этом, он явно наслаждался этой темой, сопровождая беседу широкой улыбкой и наглядными жестами.
Я думал, что понял, что он имел в виду, но не был в этом уверен. Я повернулся к человеку, сидящему рядом со мной, и спросил об этом. Он указал вниз между ног.
Г-н Гурджиев говорил далее, что часто Маленький Господин бывает гораздо сильнее, чем Большой Господин. Его влияние на Большого Господина действительно впечатляет. На самом деле Маленький Господин часто является реальным Хозяином.
Когда г-н Гурджиев прекратил говорить, был слышен слегка приглушенный смех. Потом тишина. Неожиданно я нарушил это молчание. Я сидел на скамейке прямо напротив г-на Гурджиева и говорил с чрезмерной энергией: «Мужчина может извлечь много замечательного из подобного места, не так ли, г-н Гурджиев?»
Что-то подобное потоку огня выплеснулось из моих глаз на г-на Гурджиева.
Он улыбнулся мне.
«Ах, – сказал он приглушенно, – опасный тип».
С того момента все время, пока я был в Приорэ, он называл меня Опасный.
Когда он приехал в Нью-Йорке в конце 1928 года, то дал мне новое имя. Он звал меня г-н Медведь.
Во время его последнего визита в Нью-Йорк он называл меня Ангел, Ангел.
Нью-Йорк
Ближе к концу 1928 года приехал г-н Гурджиев вместе с людьми, сопровождавшими его прежде в Нью-Йорк.
Мы сразу прозвали тех, кто приехал с ним, «его хвостом». Это был первый визит г-на Гурджиева в Америку с момента его автомобильной аварии летом 1924 года.
В течение первой недели или около того г-н Гурджиев жил в меблированной квартире на углу 7-й авеню на юге Центрального парка. Внизу под окнами на стороне 7-й авеню был шатер театра Al Jolson. Здание и меблированные квартиры принадлежали корпорации Shubert Theatre. Мебель в квартире, занимаемая г-ном Гурджиевым, ковры, шторы, облицовка стен выглядели как груда декораций, оставленных давным-давно после катастрофы, обрушившейся на Shubert Theatre.
Здесь в один из первых вечеров какая-то леди послала г-ну Гурджиеву большой и скорее рассчитанный на эффект букет, составленный из роз American Beauty. Когда я пришел на встречу и вошел в комнату, то увидел розы в высокой стеклянной вазе, стоящей на рояле.
Вскоре после того, как все члены группы собрались и расселись по местам, г-н Гурджиев вошел в комнату.
Когда он вошел, какая-то женщина сказала: «Ах, м-р Гурджиев, эти розы так красивы!»
«Такие вещи не красивы, – сказал г-н Гурджиев презрительно. – Такие цветы даже незаконны».
«Ох, однако, г-н Гурджиев, она не имела в виду ничего дурного. У нее доброе сердце».
«Нет, не доброе сердце, – сказал г-н Гурджиев. – Невозможно иметь доброе сердце, если посылаешь такое. Это для щекотания».
Нью-Йорк
Зимой 1928-29 гг., когда бывали встречи или чтение рукописи «Вельзевула» или вечер музыки, порой г-н Гурджиев сам открывал дверь, чтобы впустить людей. Пока некоторые из нас входили, он мог сказать, как если бы не мог поверить в это: «Ах, вы здесь?» Вы чувствовали себя так, как если бы кто-то сказал ему, что вы умерли, с тех пор как он вас видел в последней раз.
Все мы чувствовали, что г-н Гурджиев был занят своей собственной работой. Но мы не могли предположить, что это могла быть за работа. Однажды вечером он вошел в комнату и сел на диван как обычно. В тот вечер мы заметили четки в его правой руке. Они были около трех дюймов в диаметре с нанизанными довольно крупными бусинами кирпичного цвета.
Пока он слушал чтение этим вечером, то иногда передвигал бусины, как будто выполняя какую-то внутреннюю работу.
Нью-Йорк. 1928-29 гг.
Мы с Дэйли Кингом часто говорили о том, как обстояли дела с определенными вещами в группе. У нас складывалось впечатление, что каким-то образом все мы неправильно занимались самонаблюдением. Мы наконец решили спросить самого г-на Гурджиева об этом.
Однажды ночью мы с Дэйли пошли в квартиру для встреч и как только вошли в комнату, увидели, что пришли первыми. Когда мы вошли, г-н Гурджиев направлялся на кухню. Я прошептал Дэйли: «У нас никогда не будет снова такого шанса, как сейчас». Он кивнул.
Я остановился в дверях кухни и сказал: «Г-н Гурджиев, г-н Кинг и я хотели бы задать вам вопрос о самонаблюдении».
Г-н Гурджиев посмотрел на меня, но ничего не сказал. Он не кивнул и не указал каким-нибудь образом, чтобы я продолжал говорить.
Но я продолжил, потому что каким-то неуловимым образом почувствовал, что он ожидает услышать больше. «Мы чувствуем, что, может быть, есть что-то неправильное в том, как мы работаем с самонаблюдением? Ошибаемся ли мы, г-н Гурджиев?»
«Вы никогда не занимаетесь самонаблюдением, – сказал он решительно. – Вы занимаетесь умонаблюдением. Так можно стать психопатом».
Высказывание, впервые услышанное в 1929 г.
На одной из встреч мужчина, который, приходя на встречи, только глазел, сказал: «Г-н Гурджиев, что вы пытаетесь делать?»
«Что я пытаюсь делать? – ответил г-н Гурджиев. − Я пытаюсь показать людям, что когда идет дождь, улицы мокрые».
Это настолько поразило меня, что я никогда уже этого не забывал.
Когда г-н Гурджиев был здесь во время своего последнего визита в Нью-Йорк в 1949 году, я оказался наедине с ним во второй половине дня в его квартире в Веллингтоне. В ходе краткого разговора я сказал ему: «Г-н Гурджиев, несколько лет назад новый человек в группе спросил, что вы пытались делать. Вы сказали: «Я пытаюсь показать людям, что когда идет дождь, улицы мокрые».
«Я сказал это?» – он спросил меня как будто бы с большим удивлением.
Это было первое незабываемое высказывание, и дополнение к нему было столь же незабываемым.
Один из вечеров в ранние тридцатые годы
Мы с моей женой Дороти услышали, что к г-ну Гурджиеву в ту часть квартиры Q, которая смотрит на узкий проход между домами, приходили какие-то особые люди, которых он использовал на всех встречах. Поздним вечером г-н Гурджиев собирался встретиться с группой американской интеллигенции. Они были приглашены в основном Уильямом Сибруком. Он был американским писателем, который имел довольно неожиданный успех благодаря книге по вуду и позже − второй книге о колдовстве.
Никто из группы, к которой принадлежали мы с Дороти, не собирался приходить на этот особый вечер. Это было абсолютно и строго запрещено. Но мы с Дороти пошли.
Когда мы приехали около одиннадцати тридцати вечера, то обнаружили молодую девушку из гурджиевского «хвоста», чистящую щёткой для ковров потертый пол, покрытый ковром. Двое других ставили стальные складные стулья в ряды. Они стояли напротив обтрепанного накрытого коричневого дивана с продавленными подушками. Это было место, где г-н Гурджиев всегда сидел, когда мы встречались с ним в этой квартире Q.
Открытая арка отделяла гостиную квартиры от маленькой спальни, которую редко использовали. Мы с Дороти вошли в эту комнату и старались не попадаться на глаза.
Вскоре начали приходить люди. Вошли две женщины лет пятидесяти. Они были весьма представительными дамами, элегантно одетыми в вечерние платья под норковыми шубами. Вскоре после них вошли несколько мужчин, одетых в черные смокинги. Комната еще не была полностью приведена в порядок, мебель была передвинута, стол в пыли. Все эти богато одетые гости стояли, глядя друг на друга и на квартиру, как если бы они чувствовали, что попали сюда по ошибке.
Примерно через двадцать минут комната была заполнена мужчинами и женщинами, многие лет тридцати, некоторые старше. Вероятно, самым пожилым человеком в комнате был мужчина с мягкими белыми волосами, одетый в вечерний костюм. Спереди поперек его накрахмаленной белой рубашки была натянута красная ленточка. Он пришел один.
Большинство из приглашенных гостей из американской интеллигенции были писателями, музыкантами, меценатами, художниками и журналистами. Среди них был сам Уильям Сибрук, в какой-то степени настроившийся на предстоящий вечер. Прямо напротив дивана, в первом ряду, сидел Джон Б. Уотсон. Его книга о бихевиоризме сделала его и его группу исследователей в этой новейшей психологической науке очень известным в стране. Бихевиоризм был предметом острого интереса в кругах интеллигенции.
Наконец вошел г-н Гурджиев. Он медленно подошел к коричневому дивану и со вздохом сел.
Он улыбнулся своим гостям, вертя в руках тяжелую золотую цепь от часов, тянущуюся поперек его петлицы на животе до кармана жилета.
К тому времени многие из гостей испытывали некоторое неудобно на этих шатающихся складных стульях с жесткими сиденьями. Многие из них были явно озадачены. Некоторые проявляли неодобрение. Вполне возможно, что Сибрук, чтобы убедить их прийти, заверил, что они встретятся с «мастером» в изумительно красивой, в восточном стиле квартире.
«Итак, – начал г-н Гурджиев, – кто будет читать мою книгу? Я пишу книгу «Рассказы Вельзевула своему внуку». Но кто здесь может почитать?»
Я осторожно высунул голову из-за угла арки.
Он увидел меня.
«Ах, возможно, вы, – сказал он. – Подойдите. Может, вы были бы так добры, почитайте».
Я подошел к стулу рядом с концом дивана и сел. Кто-то из его «хвоста» подошел из задней части комнаты и передал мне рукопись.
«Теперь прочитайте главу «Америка» с самого начала, − сказал г-н Гурджиев. – Медленно и громко. Читайте».
«Глава 42, «Вельзевул в Америке», – начал я. Я читал уже по крайней мере целый час, когда г-н Гурджиев остановил меня: «Достаточно, достаточно. Мы отдыхаем».
Несколько людей из его «хвоста» вошли из кухни обслуживать гостей. Они предложили испанскую дыню на дешевых белых тарелках с маленькой вилкой рядом с дыней. Был подан кофе.
Джон Б. Уотсон перешел из переднего ряда, чтобы сесть рядом с г-ном Гурджиевым. «Я так наслаждался, слушая чтение вашей книги, г-н Гурджиев, – сказал он. – И в знак признательности хотел бы послать вам копию моей книги, «О бихевиоризме».
Г-н Гурджиев улыбнулся и радостно кивнул. Потом махнул рукой в сторону рояля. Крышка была закрыта, а на ней стоял большой набор бокалов и спиртных напитков в разных бутылках.
Люди сразу же начали собираться вокруг рояля. Вечеринка стала менее напряженной и гораздо более оживленной. Некоторые из гостей оставались на своих местах, но большинство из них сгруппировались вокруг рояля.
После достаточно длительного «отдыха» г-н Гурджиев сказал: «Теперь мы почитаем еще».
Кто-то передал это людям, стоящим рядом с пианино, и их смех и разговоры утихли. Некоторые поспешно налили себе последний бокал и подошли с ним к своим стульям. Когда все замолчали, г-н Гурджиев сказал: «Мы читаем дальше главу «Америка» с того места, где остановились».
Я продолжил чтение. Я читал, читал и читал. К тому времени это должно было быть уже по крайней мере три часа утра. Наконец почти шепотом г-н Гурджиев сказал: «Достаточно, достаточно».
Я прекратил читать.
«О нет, пожалуйста», – сказал пожилой мужчина с красной лентой поперек рубашки. Он встал. Слезы струились по его щекам.
«Пожалуйста, пусть продолжает», – попросил он. – Тот раздел о хлебе, вы назвали его «Просфора», – это самое прекрасное, что я когда-либо слышал. Пожалуйста, пусть он почитает. Пожалуйста».
«Нет, нет, – тихо сказал г-н Гурджиев. − Мы прекращаем».
Вскоре Сибрук, Уотсон и все остальные ушли. Некоторые попрощались с г-ном Гурджиевым, другие же просто ушли, не сказав ни слова.
Когда все они ушли, он велел своему «хвосту» подойти и сесть. Дороти вышла из спальни и села с другими. Я перешел от кресла, где я читал, к складному стулу напротив г-на Гурджиева.
«Вы видите, – сказал он, – что называют интеллигенцией в Америке? Можете ли вы себе представить? Такая пустота. Их называют интеллигенцией. Такое ничтожество».
Никто не сказал ни слова.
«Идите, идите, − сказал он мягко, − все идите».
Когда мы пошли на кухню, чтобы вымыть посуду, г-н Гурджиев встал, подошел к двери, открыл ее и вышел, закрыв ее спокойно за собой.
Еще один эпизод в начале тридцатых
Это было после встречи в танцевальной студии в Карнеги-холле.
Я наблюдал, как г-н Гурджиев вышел к лифту один. Он нажал кнопку, и через мгновение двери лифта плавно открылись. Он вошел, двери закрылись, и лифт пошел вниз.
После ожидания в течение нескольких мгновений я позвонил. Когда двери лифта открылись, я увидел, что это был тот же самый, в котором г-н Гурджиев поехал вниз. Я вошел один, и машина отправилась вниз.
Оператором лифта был молодой темнокожий, вероятно, около двадцати лет. Я сказал ему: «Этот джентльмен, которого вы только что отправили вниз. Что вы думаете о нем?»
Он думал на протяжении долгого времени, а затем сказал тихим голосом: «Он что-то знает».
Последнее слово
Весной 1932 года мы с Дэйли Кингом и несколькими другими людьми из нашей группы были с г-ном Гурджиевым в его дневном офисе в ресторане Child’s на Columbus Circle. Он сказал нам, что это был его последний визит в Америку.
Он встал, как будто собирался уходить.
«Г-н Гурджиев, – сказал я, – вы сказали, что это ваш последний визит в Америку. Вы не собираетесь возвращаться? Не будет больше групповых встреч, или чтений, или чего-то еще? Орейдж переехал в Англию. Теперь мы будем совсем одни. Что мы можем сделать, г-н Гурджиев? Пожалуйста, скажите нам что-нибудь».
Он медленно посмотрел на нас.
Он прикоснулся к затылку: «Храните здесь, – сказал он. – Не забывайте. Держите здесь».
В течение следующих семи лет, до тех пор, пока он снова не приехал в 1939 году, мы старались «хранить здесь», в затылке.
В 1939 г.
Однажды я отправился в номер отеля к г-ну Гурджиеву с небольшой кастрюлей из нашей собственной кухни. Она была ему необходима, чтобы нагревать воду для каких-то целей. Я постучал, он открыл дверь, и я вошел. Я сразу увидел, что он был совершенно один. Он сказал мне поставить кастрюлю на комод возле его постели, что я и сделал.
Тем временем он отправился в постель и растянулся на ней. Я не увидел никаких стульев в комнате. Поэтому я осторожно сел на край постели. «Встаньте, – закричал он. – Встаньте!»
Я поспешно встал.
«Это священное место, где вы сидите, – сказал он. – Американец, невежа. Посмотрите сюда». Он указал на чашку и блюдце на комоде. «Человек до вас сбросил пепел и сигаретный окурок в чашку, на блюдце. Это же для питья. Это не пепельница. Поистине невоспитанный американец».
«Я прошу прощения, г-н Гурджиев, – сказал я. – В комнате нет никаких стульев, поэтому я...»
«Тогда принесите из другой комнаты, идиот! Никогда не сидите на кровати другого человека. Это, я говорю, священное место для меня».
Визит в 1939 году
Молодой сын бывшего члена группы Орейджа попросил меня получить разрешение для него поговорить с г-ном Гурджиевым о чем-то личном. Когда я сказал г-н Гурджиеву об этом, он кивнул: «Да, приведите его».
На следующий вечер я взял с собой молодого человека к г-ну Гурджиеву в его номер гостиницы «Веллингтон». После приветствия молодой человек сказал: «Г-н Гурджиев, моя бабушка дала мне не так давно немного денег. Я собираюсь на них купить небольшой участок земли в этой стране. Я построю бревенчатый дом с огородом, так я смогу выращивать собственные продукты питания. Я буду жить там таким образом. Поэтому я хотел бы спросить вас, будет ли это хорошо для меня поступить таким образом? Будет ли это достойной жизнью?»
«Да, – ответил г-н Гурджиев, – это достойная жизнь. Для собак. Для человека нет. Вы едите, спите и живете во сне. Как это может быть жизнью для человека?»
В 1939 г.
Я был один с г-ном Гурджиевым за столом в ресторане Child’s на Пятой авеню, недалеко от 57-й улицы. Были почти сумерки зимнего дня. Этот ресторан Child’s г-н Гурджиев называл своим ночным офисом. Другой ресторан Child’s на Columbus Circle был его дневным офисом.
Некоторое время мы сидели молча. Он, казалось, смотрел в окно на людей, проходящих мимо в тусклом свете. Начал падать снег.
«Волф, – сказал он, – расскажите, как ваш носовой платок?»
«Г-н Гурджиев, – сказал я. – Я прошу вас не говорить о Дороти подобным образом. Мы стараемся прожить хорошую жизнь вместе. Достойную жизнь. Мы даже пытаемся учиться, как любить друг друга. Поэтому, пожалуйста, не называйте ее моим носовым платком. Пожалуйста».
«Я не обещаю», – сказал он.
Но он никогда больше так ее не называл.
Париж в 1948 году
На ужине за столом г-н Гурджиев сказал что-то экстраординарное о двух разных случаях. Он говорил о тех днях, очень давних, причем не только об Институте, а даже до всего этого. Он сказал, говоря о тех далеких днях: «Прежде я был слишком тяжелым».
В другой раз он говорил о людях на земле, которые работают над собой. «Многие люди на земле больше, чем я, – сказал он. – Мне еще далеко идти».
В 1948 году
За несколько дней до Рождества 1948 года кто-то принес копию эннеаграммы, сделанную из легкого металла. Они повесили ее на стену гостиной в номере напротив небольшого дивана, где обычно сидел г-н Гурджиев. Там, где линии пересекались, на символе были очень маленькие электрические лампочки, которые зажигались ночью. Под этим символом стоял стол гостиной около четырех футов длиной. Мы с Дороти решили принести кое-что, чтобы украсить этот стол на Рождество.
На протяжении многих лет мы коллекционировали крошечных ангелов. Некоторые несли маленькие рождественские деревья, у других в руках были ягнята, кто-то тащил маленькие салазки с рождественской елкой. За прошедшие годы мы добавили Мадонну. Мы всегда ставили ее во главе всего комплекта. У нас было множество маленьких собак, кошек, мышей, лошадей, оленей, белок, квартет ангельских певцов в красных шапочках, распевающих рождественские гимны.
Каждое Рождество мы расставляли все эти фигурки на столе в нашей гостиной. Мы ставили все эти фигурки перед Мадонной с крошечным ребенком на руках. Мадонна стояла наверху, и на каждом из четырех круглых золотых следов от ее шагов мы ставили небольшой золотой держатель для свеч с тонкой маленькой свечкой. Только за крошечными мышками на следах их шагов мы поставили немного женских фигур, одетых в красное.
На это Рождество 1948 года мы перенесли все эти фигурки в гостиную г-на Гурджиева. Мы поставили их на стол под эннеаграммой.
Когда все фигурки были на месте, г-н Гурджиев вышел из своей спальни. Он зашел посмотреть на то, что мы делали. Некоторое время он стоял, разглядывая этот рождественский парад ангелов и животных. На его лице появилась неожиданная широкая улыбка. Затем, как счастливый ребенок, он сказал: «Где вы находите такие вещи?»
Случай во время его последнего визита в 1949 году
Он назвал одного из мужчин из нашей группы «верблюдом». Однажды днем мы с Верблюдом были одни с г-ном Гурджиевым в отеле. «Верблюд, – сказал он, – я говорю сейчас для вас. Вы никогда не находите дверь. И за все годы вы не найдете». Он кивнул в направлении меня. «Он находит. Изначально у вас был больший шанс, чем у него. Но он находит дверь. Вы – нет». И он сделал движение головой, как он делал всегда, когда был разочарован в ком-то или чем-то.
Вечер в 1949 году
Мы с Верблюдом и г-ном Гурджиевым в его ночном офисе в ресторане Child’s. Субботний вечер. «У кого есть идеи на ночь?» – спросил г-н Гурджиев.
Я осмелился ответить:
«Есть один Китайский театр в Нью-Йорке, куда мы можем пойти. Я никогда не был там. Но это может оказаться чем-то особенным».
«Мы идем», – сказал г-н Гурджиев.
На тротуаре я вызвал такси, и мы втроем сели в него. «Китайский театр», – сказал я водителю. – Это где-то рядом с Chatham Square».
Весь путь – достаточно длинное расстояние – мы проехали в молчании.
У театра я заплатил за такси. Я был тогда Министром финансов г-на Гурджиева. На различные расходы он давал мне время от времени пачку десяти и двадцатидолларовых банкнот.
Я купил в кассе три билета в первых рядах партера, и мы вошли в достаточно большой зрительный зал. Было включено все электрическое освещение. Оно было настолько ярким, что почти причиняло боль глазам.
Мы нашли места в проходе на полпути к сцене. Весь театр был заполнен китайцами в шляпах, кепках и зимних пальто. Не было ни одной женщины.
Китайский оркестр сидел на кухонных стульях, сгруппированных на левой стороне сцены. Воротнички рубашек у всех мужчин были расстегнуты, а рукава были закатаны до локтей. Они были с непокрытыми головами. Для китайской группы их инструменты были необычны. Они играли на саксофонах, скрипках, трубах и кларнетах. Один музыкант играл на небольшом малом барабане с гонгами.
Поднялся занавес. На сцене двумя актерами-китайцами с искусным гримом в костюмах разыгрывалась драма. Актер, исполняющий женскую роль, был одет во что-то вроде грязного белого халата с цветочным дизайном. На голове был надет большой нарядный головной убор, сверкающий драгоценностями. Было много движения, некоторые пантомимы и редкие диалоги произносились на китайском языке. Оркестр включался, чтобы подчеркнуть части драматического действия, с громкими звуками западных инструментов из джаз-банда. Публика смотрела спектакль в полном молчании. На лицах сидящих вокруг меня китайцев я ни разу не увидел никаких изменений.
Прошло, вероятно, около получаса, когда г-н Гурджиев сказал: «Мы уходим».
На улице он сказал: «Вы видите, как это. Псевдо. Все псевдо. Сейчас необходимо поесть. Куда мы пойдем?»
Я сослался на хороший китайский ресторан поблизости. Мы поднялись по лестнице на второй этаж, где главный официант проводил нас к большому черному столу, инкрустированному перламутром.
Мы с Верблюдом заказали из большого меню главное блюдо. Оно начиналось с куриного супа.
«Мне тоже принесите куриный суп, – сказал г-н Гурджиев. – Для начала».
Некоторое время спустя официант поставил тарелку куриного супа перед каждым из нас. Верблюд и я взяли наши маленькие фарфоровые ложки для супа и начали пробовать суп.
Г-н Гурджиев сидел неподвижно. «Этот суп,– начал он, не взяв ни капли, – этот суп приготовлен из головы и ноги курицы. Можно даже отравиться таким куриным супом». Он повернулся к официанту: «Принесите лук побыстрее. Сырой. Большой».
Официант ушел.
«Лук, – сказал г-н Гурджиев, – идеальная еда для человека, в нем есть все, что ему нужно. Можно даже уберечься от отравления таким куриным супом».
Он разрезал большую луковицу, передал каждому кусочек, чтобы съесть с нашей едой. Он сам съел кусочек и ничего больше.
Мы покинули ресторан и направились вниз по лестнице. На улице он посмотрел в окно китайского магазина. Спустя минуту он вошел туда. Мы последовали за ним.
В магазине г-н Гурджиев выбрал коробки и ящики с орехами личи, китайским печеньем, конфетами и разнообразными подарками.
На улице возникла проблема, как поместить нас и все эти покупки в такси. Я дал водителю адрес отеля «Веллингтон», и мы отправились.
«Я покупаю подобные вещи, – сказал г-н Гурджиев, – для всех идиотов, ожидающих все это от меня. Не для себя, а для них я приношу. Они ждут».
Эпизод в парикмахерской
Во время последнего визита г-на Гурджиева в Америку уже через несколько дней я был не только его Министром финансов. Он дал мне второй титул. Я был его Банным министром. Сюда входила моя оплата за все билеты в баню для г-на Гурджиева – для него и всех мужчин, которые сопровождали его по субботним вечерам. Кроме того, было много чаевых для различных услуг обслуживающего персонала.
Я всегда договаривался с клерком, чтобы получить кровать и одежный шкафчик для г-на Гурджиева в конце ряда рядом с окном. Это создавало для него некоторую отгороженность. И позволяло легче добраться до своей одежды, когда он одевался. Мне всегда доставался шкафчик для одежды с дверью, которая раскрывалась от кровати. Другие открывались наоборот, и это было неприятно.
В парной в эти субботние вечера я всегда расстилал плотные полотенца на спинку, сиденье и подлокотники деревянного кресла для г-на Гурджиева. Когда все это было приведено в порядок, он садился.
Однажды вечером он сел и сразу же встал снова. Он вышел из парной. Я последовал за ним к лифту, который он вызвал. Дверь открылась, и мы вошли. Мы поехали на этаж вестибюля. Когда мы вышли, он сказал: «Я иду к цирюльнику».
Когда мы вошли, в парикмахерской не было никаких клиентов. Только главный парикмахер был на месте. Г-н Гурджиев сел в первое из трех кресел. Я сидел у стены, недалеко.
Когда парикмахер накрыл простыней г-на Гурджиева, думаю, что я услышал, как г-н Гурджиев говорит что-то на русском. Парикмахер начал брить голову г-на Гурджиева. Время от времени я слышал несколько слов, которыми они обменивались между собой. Но эти высказывания были краткими, и их было лишь несколько.
Когда парикмахер закончил брить, он снял простыню и бросил ее на соседнее кресло. Г-н Гурджиев поднялся и стал у кресла. Когда он встал, парикмахер подошел к г-ну Гурджиеву и с уважением наклонился и поцеловал левое, а затем правое плечо г-на Гурджиева. Сделав это, он отступил на короткое расстояние, сложил руки на груди и стоял неподвижно с низко склоненной головой.
Г-н Гурджиев медленно вышел из парикмахерской, и я последовал за ним.
Я не мог поверить тому, что я видел. Это казалось невероятным. Я не имел ни малейшего представления о том, что г-н Гурджиев сказал парикмахеру, когда они разговаривали. Я был глубоко тронут, когда увидел этот поклон парикмахера в той маленькой парикмахерской на Западной 46-й улице в Нью-Йорке.
Позже, когда г-н Гурджиев и все мужчины вернулись в отель, чтобы пойти на ужин, г-н Гурджиев сказал: «Бедный Волф. Он не ходил в баню сегодня. Вы все должны пожалеть его».
Я молчал, по-прежнему взволнованный удивительным событием, которое я совсем недавно наблюдал.
День отъезда 1949 года
В дни последнего визита г-на Гурджиева в Нью-Йорк он сделал меня его Министром финансов. Я покупал много, очень много вещей и выполнял много поручений для него. В их числе были покупки в магазинах, такси, чаевые, билеты в турецкую баню и театр. Время от времени он просил меня достать что-то для него. Он, как правило, вытаскивал из кармана пачку денег, отделял несколько крупных банкнот, которые я сразу же клал в мой бумажник.
Во второй половине его последнего дня в Нью-Йорке я оказался наедине с ним на некоторое время в гостиной отеля. Я взял несколько крупных банкнот из моего бумажника и протянул их ему.
«Деньги для меня?», – сказал он весьма удивленно.
«Да, г-н Гурджиев, – сказал я. – Я не истратил все деньги, которые вы мне дали. Это то, что осталось».
«Вы первый Министр финансов, который возвращает мне деньги обратно», – сказал он. –Действительно! Остальные всегда приходят, чтобы попросить еще. А вы отдаете обратно».
И он слегка кивнул. Этот характерный жест я видел всякий раз, когда он был удивлен.
Странное впечатление
Время от времени я ходил с г-ном Гурджиевым от Child’s на Пятой авеню по 57-й улице к его отелю на 7-й авеню.
Он носил длинное черное пальто с отделкой. У пальто был каракулевый воротник, и шапка, которую он носил, была заостренной формы из каракулевого меха. Его кожа была очень темной, глаза были черными, и его длинные закрученные усы очень белыми. Он ходил с невероятной легкостью и всегда медленно, с руками в карманах. У него было необыкновенное телосложение, полностью отличающееся от любого другого мужчины на улице. И все же никто и никогда не смотрел на г-на Гурджиева во время его довольно долгих прогулок.
